Новые сведения о жизни древних обитателей этих мест дают нам следы, которые религия оставляет в названиях мест, во времени, обычаях, характере людей и их мировоззрении. Таких следов великое множество, и разобраться в них лучше всего можно, отправившись в путь и прежде всего исследовав священные места, связанные с богами.

Прекрасной целью для такого путешествия является Берлебургское нагорье. Когда-то густые леса разделяли здесь племена, и именно в этих лесах древние жители особенно любили почитать своих богов. Поэтому наши ожидания, с которыми мы вступаем в мифологический пограничный лес между Гиркхаузеном и Вундертхаузеном, не оказываются напрасными. Едва Берлебург, отправная точка нашего путешествия, остается позади, как наши шаги задерживает Некклар. С этим названием мы уже встречались, говоря о слове Lar. Теперь возникает вопрос: что означает слово neck? Не связано ли оно с названием реки Неккар? Если так, то оно должно означать нечто сияющее, мерцающее. Название Неккар, известное уже в III веке в форме Nicar и происходящее из кельтского языка, восходит к древнеиндоевропейскому корню nig или nag, обозначавшему нечто сверкающее, ясное и блестящее. Пока что мы будем исходить из того, что и наше neck, подобно сауэрландскому названию ручья Neger, происходит от того же корня — либо как преобразованная форма древневерхненемецкого nihus, либо как кельтское наследие. Если Неккар — это «сияющая река», то Некклар — «сияющее место». То, чем для Неккара является блеск воды, для Некклара становится блеском самого пространства.

В чем же состоял этот блеск? Сегодня это можно лишь предполагать. Поднимаясь по ущелью Некклара к скрытому неподалеку истоку, мы обнаруживаем источник, напоминающий небольшую чашу. Он скрыт в сыром буковом лесу. Возможно, еще в глубокой древности это был прозрачный серебристый ключ. Нетрудно представить себе, как избыток молодой воды с шумом и пеной сбегал вниз по ущелью сверкающими струями. Вероятно, именно отсюда и возникло название Некклар. Один сказал: «Вот сверкающее пятно», другой повторил, затем это выражение вошло в общее употребление. А неподалеку возвышается гора Шёнлар — «прекрасное место», тогда как здесь, в укромном Неккларе, находится «сияющее место». Однако значение Некклара было гораздо глубже. До XVI века древние германцы почитали не только деревья. Они считали священными и источники, приносили им жертвы, верили, что в них обитают духи воды и нимфы. Конечно, нельзя доказать, что именно источник Некклара пользовался каким-то особым почитанием. Но примечательно другое: с этим местом был связан необычный призрачный обычай. Ещё несколько десятилетий назад старые кучера, проезжая мимо Некклара, старались погонять лошадей быстрее. Когда их спрашивали почему, они рассказывали жуткие истории о всадниках и лошадях без головы.

Любопытно, что подобные поверья встречаются и в других местах. Источники и колодцы нередко связывают с безголовыми всадниками. Так, рассказывают, что из ручья в лесу Момесбуш между Кнезебеком и Борхопом в Нижней Саксонии по ночам выходит белый всадник без головы. А возле Изельфельда такой безголовый всадник исчезает в колодце на Бургфельде. Что означает этот образ? Исследователь Майнхоф, которому мы обязаны этими сведениями, вероятно, прав, полагая, что безголовый белый всадник — это лишь народное представление о белесых клубах тумана, поднимающихся над сырыми местами. Именно таким водным и туманным духом, по-видимому, было и привидение Некклара. Конечно, оно не столь прекрасное и сияющее, как морской король Некк или его сын, принц Нек, из «Золотого горшка» Вильгельма Гауфа. Это скорее простой, слегка зловещий лесной дух, которому нравится подшучивать над людьми. Его жилищем был скрытый источник в ущелье. Оттуда он выезжал на своем безголовом белом коне и туда же возвращался после своих проделок. Так было не только возле Некклара, но и у так называемых «камней духов» в Игельсгате над Хонригхаузеном.

Далее, выше по течению Одеборна, у старых пограничных рвов, напротив Хадерштайха, который в народе называют Хоратсдих, мы вновь сталкиваемся с загадкой. Очевидно, здесь проходила древняя граница. Перед внутренним взором словно возникают две враждующие группы людей. Здесь — жители Берлебурга, а там — их противники? Мы тоже готовы поставить вопросительный знак вслед за Шюльларом. Ведь известно, что там, в местности Шюльлар, находился так называемый «камень Фюнтера». Еще в XVII веке это место называли Херренгизе. Но что означал этот камень, возле которого лежит Шюльлар и от которого, возможно, произошло название Фюнтеров? Был ли это просто большой валун? Судебный камень? Жертвенный алтарь? Или, подобно Герменштайну возле Эльзоффа, священный камень? Мы можем лишь констатировать, что огромный камень, позднее вмурованный в амбар Кайпера и известный в предании как «последний остаток гигантского жертвенника», действительно существовал. А кроме того, следует помнить, что название Schüllar относится к числу древнейших топонимов, содержащих слово lar, и что камни вообще играли важную роль в языческом культе.

За Вемлингхаузеном, там, где начинается долина Винтербаха, народное предание помещает великана. Одной ногой он стоит на Хомберге, другой — на замковой горе, а затем, спустившись к Визенбаху, долгими глотками утоляет жажду. Это древнейший образ великана — порождение человеческой фантазии, но не лишённое реальной основы. Летним вечером, когда белый туман поднимается над скошенными лугами и гора, лес и облака постепенно сливаются воедино, действительно кажется, будто перед глазами вырастает исполин. Вот он стоит — голова его скрыта в облаках, ноги широко расставлены. Вот он становится все выше и выше, затем наклоняется все ниже, пока не достигает дна долины и не начинает пить, втягивая вместе с водой белые полосы тумана. Наконец он исчезает. Кто после этого станет отрицать, что именно так родился образ великана?

Не удивительно и то, что другой великан с горы Дольцлар во время грозы будто бы бросает скалы в противоположные горы. Ни одна религия не обходится без воображения, а древнейшая религия природы почти целиком построена на нём. Поэтому сказания о великанах составляют одну из важнейших частей этой религии.

Не случайно и то, что бог Донар в германской мифологии постоянно сражается с великанами. Ещё до того, как возникла развитая мифология, объяснявшая великие силы природы, люди уже стремились осмыслить прежде всего окутанные туманом горы. Было время, когда горные силуэты, скалы и туманные исполины составляли основу религиозных представлений. Поэтому не стоит удивляться, если в сказаниях о Дольцларе рассказывают о Беззубом Мунде, спутнике бури, или о туманном великане Хомберга. Перед нами словно проходит почётная стража королевы Мифологии — великаны.

Оставив позади языческое укрепление на хребте, мы продолжаем путь дальше. Если бы эти древние стены могли говорить! Кто возвёл тебя, старая крепость, здесь, на вершине? Кто в тебе жил? Гоблины из Диденхаузена? Так отвечает легенда. Однако история почти ничего не сообщает об этом месте вплоть до конца XVI века, когда появляются лишь отдельные апотропеические (охранительные) обычаи.

Когда мы молча поднимаемся по дороге на гору к источнику Хайлигенборн («Святой источник»), нас словно окутывает дыхание прошлого. Подойдя к роднику, невольно представляешь себе людей, стоявших здесь задолго до нас. Они были проникнуты древней верой в души и духов и приносили жертвы водным божествам. Об этом свидетельствуют монеты, которые, по достоверным сведениям, еще в XIX веке извлекали со дна источника. Жаль, что они не сохранились. Их возраст и изображения могли бы многое рассказать о характере этих жертвоприношений. Пока же приходится довольствоваться тем, что перед нами действительно древнее святилище. Возможно, и даже весьма вероятно, что жители Виттгенштайна ещё долго после принятия христианства бросали в источник монеты — подобно тому, как сегодня бросают их в освященную воду. Однако сам обычай приносить такие дары, несомненно, восходит к глубокой языческой древности.

Неподалеку от Хайлигенборна и соседнего Хайлигенштока находятся так называемые Тойфельсхёфе («Чёртовы дворы»). До середины XIX века это была заболоченная, покрытая кочками местность, получившая своё название от старой дороги через болото. Земля принадлежала частью князю, частью деревням Вундертхаузен и Гиркхаузен. Само название заставляет задуматься. Неудивительно, что вокруг этого места сложилось множество преданий. Легенда рассказывает, что там, где теперь находится «двор дьявола», когда-то стояли Божьи дворы — священные места, куда паломники, направлявшиеся к источнику Хайлигенборн, приходили для молитвы. Но однажды, говорит сказание, благочестие уступило место разгулу и пляскам. Как-то раз священник слишком долго задержался у святого источника. Возвращаясь к Божьим дворам, он увидел народ, шумно веселившийся, поющий и танцующий. Исполненный святого негодования, он воскликнул:

- Это уже не Божьи дворы — это дворы дьявола!

Красивая легенда. Но всего лишь легенда ли? Можно предположить, что в ней сохранилось историческое зерно. Возможно, ещё до деятельности Бонифация здесь существовало языческое святилище, а после распространения христианства древние обряды продолжали совершаться ещё очень долго. Известно, что язычники сопровождали свои молитвенные песнопения ритмическими движениями, то есть танцами. Не исключено, что здесь почитали Вотана. В пользу этого говорит и старое выражение «ехать к дьяволу», которое, по-видимому, первоначально означало то же, что и «ехать к Вотану», то есть «умирать». Так прежний «Божий двор» мог превратиться в «Чёртов двор», подобно тому как свое название получила и Тойфельслухт («Чёртово ущелье») возле Альтенбурга над Кассельнхаузеном.

Подтверждением этой мысли служит почти такая же группа названий в окрестностях Марбурга в Гессене. Там имеется Гольдборн («Золотой источник»), где также находили очень древние монеты, а совсем рядом расположена Тойфельсхеге («Чёртова изгородь»). И вообще места, где обнаруживали жертвенные монеты, очень часто оказываются болотистыми. Уже одно это заслуживает внимания.

Следует добавить и другое обстоятельство. Германские культовые места нередко находились в совместном владении нескольких общин. Именно поэтому вокруг Чёртовых дворов долгое время существовали споры о собственности. Судебный процесс между графом Казимиром и его подданными, продолжавшийся много лет, позволяет заключить, что Вундертхаузен и Гиркхаузен когда-то совместно владели участком в горах. Где именно? Вероятнее всего, там, где сходились границы их земель. А это как раз соответствует расположению Чёртовых дворов.

Следы древнегерманских верований сохранились и в мифологическом горном районе между Гиркхаузеном, Вундертхаузеном и Диденсхаузеном. Здесь находятся Мариенвальд («Мариин лес») и Петерсгрунд («Петров овраг»). Не являются ли эти названия результатом более позднего переплетения христианской традиции с древними языческими представлениями? Не потому ли Петерсгрунд называется так, что здесь будто бы крестил некий Петер, а Паульсгрунд — потому, что там крестил Павел? Это вполне возможно. Ведь в окрестностях Берлебурга есть и Израэльсвельдхен, и Абрахамсрайн, и Петерсбург. С другой стороны, Мариенвальд мог получить свое название и от предполагаемой графини Марии Гитцер, которая пожизненно владела охотничьим двором Мариенвальд (или Рексхайзен), — если только само название Мариенвальд действительно не существовало уже до 1720 года. Однако нельзя не отметить и другое обстоятельство: гиркхаузенский Мариенборн («Мариин источник») несомненно связан с почитанием Пресвятой Девы Марии, которому здесь издавна отдавали дань. Не исключено ли, что и другие упомянутые лесные места, подобно Паульсгрунду, служили местами отдыха паломников? Эту мысль поддерживает пастор Гёппнер из Берлебурга. В её пользу говорит и то, что в Паульсгрунде некогда стояла паломническая часовня, а при сносе часовни в Одеборне было обнаружено изображение апостола Петра.

Но возможно и другое объяснение. Эти названия могут быть своеобразными палимпсестами, под христианскими именами которых скрываются гораздо более древние, германские божества. Мария нередко занимала место богини Фригг, а апостол Петр, сын Громовержца в христианской традиции, — место рыжебородого Донара. Одно предположение вовсе не исключает другого, тем более что и древние языческие святилища могли со временем перейти в церковное владение вместе со всеми своими правами и доходами.

Ещё один след древнегерманской религии мы находим у Дамбаха. Подобно тому как церковный пень (Kirchenstumpf) существует в Мённертале и другой — у Эльзоффа, так и дамбахский Кирхенштумпф скрыт в глубине леса. Маловероятно, чтобы в столь глухих местах когда-либо существовали большие поселения, нуждавшиеся в строительстве церкви. Гораздо правдоподобнее мнение тех, кто считает, что эти лесные часовни возводились на месте священных деревьев или возле священных источников. Любовь немецкого народа к лесу была столь сильна, что Церковь не смогла её искоренить. Германский культ леса и христианское благочестие переплелись между собой, словно рой пчёл. Поэтому Церковь, насколько могла, строила лесные часовни именно там, где прежде росли священные деревья. При них жили лесные братья-отшельники. Об этом до сих пор напоминают названия Клаузен возле Эльзоффа и Арфельда.

Реформация относилась к подобным часовням гораздо менее благосклонно. Так, реформатор Зигерланда Хайльман Кромбах в своем церковном уставе 1529 года осуждал «беспорядочные паломничества к лесам и часовням» как явление «опасное, вредное и досадное». Как мы уже видели, и Виттгенштайн не испытывал недостатка в подобных лесных часовнях. Более того, Людвиг Старший даже счёл необходимым в своём земельном уложении 1574 года специально запретить подданным паломничества к священным деревьям. Поразительный факт! Уже семьсот лет Церковь господствовала в этой стране, был апостол, которой некогда срубил дуб Донара в Гайсмаре, — и все же паломничества к священным деревьям продолжались. Насколько глубоко почитание языческого громовержца укоренилось в сердцах древних жителей этих мест! Оно пустило столь же крепкие корни, как и знаменитый дуб в Священной Римской империи.

Здесь же следует вспомнить и о так называемых местах ведьмовских плясок, которые также хорошо известны виттгенштайнским преданиям. То, что они почти всегда находятся на перекрестках дорог, имеет вполне понятное объяснение. Там, где сходились пути, древние люди устраивали собрания, вершили суд и совершали богослужения. Здесь же нередко хоронили умерших. Память об этом, насколько это было возможно, Церковь пыталась стереть, однако она продолжает жить в легендах о ведьмовских хороводах. Одно из таких мест находится возле Дамбаха, где, по преданию, в Вальпургиеву ночь собираются ведьмы и водят свои пляски. Другое — прекрасный буковый лес к северу от высот Кассельнхаузена. Здесь пересекаются дороги из Кассельнхаузена в Раумланд и из Доцлара в Хемшлар, поэтому место называется Кройц («Перекресток»). Согласно легенде, и здесь ведьмы в Вальпургиеву ночь устраивали свой танец, прежде чем отправиться на Блоксберг, к месту главного шабаша.

«Несколько лет назад один человек как раз в полночь проходил здесь этой дорогой. Говорят, с тех пор он лишился рассудка», — рассказывает легенда. И тут же добавляет успокаивающее замечание: «Если же встать под елью, ветви которой доходят до самой земли, то можно спокойно наблюдать за их плясками». Другие места ведьмовских танцев находятся у Кюфельсплаца и на Шпилаккере, там, где дорога спускается к Лангенбаху. Таковы некоторые местные следы языческой веры.

Далее мы вступаем уже на менее твёрдую почву, где вместо уверенных выводов остаются лишь вопросы. К ним относится, например, Пфаффенхайде («Поповская пустошь») в общине Раумланд, соседствующая с местностью Хайлигзайте («Святая сторона»). Обычно эти названия объясняют тем, что здесь когда-то находились владения церкви. Возможно, именно эту землю около 800 года гессенский граф подарил монастырю Фульда по просьбе святого Бонифация. Но нельзя исключать и другого предположения: ещё до прихода христианства здесь могли жить языческие жрецы, которые исполняли здесь свои обязанности. Трудно представить себе более подходящее место для древнего святилища. Вероятно, жрецы природной религии тоже умели ценить красоту этих мест. Над ними возвышается старая крепость Доцлар, а у самого края поросшего лесом склона — словно природный алтарь. Поистине священная земля!

На границе между бывшими округами Кёльниш и Берлебург, там, где долинная дорога ответвляется к Оберкирхену, находится место под названием Хедешток (Hedestock). Уже само его положение на границе заставляет задуматься. Возможно, эта граница была посвящена богу с молотом — Донару. Известно, что Донару как древнему прародителю, отцу рода (Haito, Hete — «отец»), были посвящены, например, гессенские Альтерсхеденберг и Шельбург. Разумеется, мы не утверждаем, что Хедешток и Хеденберг возле Ласфе имели именно такое значение. Мы лишь оставляем этот вопрос открытым.

Такой же открытой остается и загадка Герцогского дуба (Herzogseiche) в долине Рихштайн. Близость старинного судебного места (Malstätte) у монастырского владения заставляет думать о месте собраний свободных людей, о народном вече и суде. Возможно, дубы, возле которых происходили подобные собрания, считались священными. Кто знает? Не исключено также, что название «Герцогский дуб» представляет собой искажённую форму «Господнего дуба» (Herrgottseiche); подобное название известно и в Гессене.

Открытым остается и вопрос о значении слова Hain («священная роща»). Прав ли Кольбе? Следует ли понимать все эти топонимы как указания на древние места жертвоприношений? Это вполне возможно. Как бы ни старалось время стереть следы прошлого, само пространство не позволило этого сделать. Если это действительно так, то земля Виттгенштайна была буквально покрыта подобными святилищами.

Не только Берлебург, который после 1258 года был заново отстроен (de novo), имеет на южном склоне Замковой горы место под названием Хайн («Священная роща»). Подобной рощей гордится и Вайденхаузен. Такие же места встречаются в долине Рихштайн и неподалеку от Эльзоффа. Стоит лишь представить себе эти рощи. Перед нами — священный лес. Деревья украшены черепами принесённых в жертву животных, их стволы окроплены жертвенной кровью. Внизу молящийся приближается не стоя во весь рост, а пригнувшись к земле, почти ползком. Его руки не сложены для молитвы — они связаны. Ветер колышет листву, и человека охватывает благоговейный трепет. Вот через лес проходит великий Бог. Тот самый, что иной раз гремит громом и сверкает молниями, теперь милостив; теперь он говорит тихим шепотом ветра. Древний Бог ещё жив.

Лес! Для древних германцев он был всем: колыбелью, храмом и священной книгой. В вершинах деревьев парят вещие духи. Там священная птица рыжебородого бога возвещает будущее. Там бьют источники, из которых рождается жизнь и куда она снова возвращается. Там находились священные рощи.

То, чем являются для пространства Святая земля и Чёртовы дворы, тем для времени являются древние праздники — следы старых богов. Немцы уже давно забыли, что среда была днём Вотана, вторник — днём Тиу, а четверг — днём Донара. Мы празднуем Пасху, не задумываясь о богине Остаре, а Пятидесятницу — не вспоминая древних весенних обрядов.

Но прежде всего в виттгенштайнской земле сохранилась память о священных днях зимнего солнцестояния. Известно, что, согласно древнегерманским представлениям, в период Двенадцати ночей по небу проносилось войско духов — Дикая охота под предводительством Вотана и Фригги. Это было время, требовавшее почтения и страха. В эти дни никто не работал. Они посвящались покою и празднику. И сегодня эта праздничная атмосфера ещё ощущается в периоде, который здесь называют «между годами» (zwischen den Jahren), хотя прошло уже более тысячи лет с тех пор, как языческие жрецы и жрицы призывали внимавший им народ: «Помните праздники Вотана и соблюдайте их! Слушайте! Господь проходит через лес!» Поразительно, насколько крепко народ держится за древние обычаи. Какая удивительная живучесть у народной традиции!

Кто охотно работает в эти дни? Кто у нас в стране? Церковь? Разумеется. Она усердно и благочестиво заполняет это священное время песнопениями и молитвами. Ей удалось включить часть древнего языческого зимнего праздника в празднование Рождества. Лишь часть — но не настолько большую, чтобы древнее языческое священное время не продолжало ощущаться до и после самого Рождества. Это одновременно и удивительно, и вполне понятно, если вспомнить, что пышные пиршества и празднества представляли собой культовые действия языческой религии природы. Эти обряды, теснейшим образом связанные с жизнью человеческих чувств, передавались из поколения в поколение не посредством книги, а исключительно через обычай, подобно тому как корень дерева, скрытый от глаз, вновь и вновь рождает молодые побеги.

Мы уже не удивляемся праздничным обычаям святых дней в наших далёких горных краях. Однако однажды наше внимание привлекли слова одного почтенного жителя Берлебурга, сказанные им несколько лет назад перед Рождеством у витрины местной пекарни:

— Вот оно, рождественское печенье в виде зайца!

Сначала мы удивились, но вскоре убедились, что сказанное было чистой правдой. И действительно, перед Рождеством в лавке лежали испечённые фигурки зайцев. На первый взгляд это кажется странным. Но удивление исчезает, если вспомнить, что праздник зимнего солнцестояния был посвящён также богине Фригг. А разве не заяц является древним символом плодородия? Так становится понятным существование берлебургского рождественского «пасхального зайца» среди белой зимы.

Разнообразными играми наши предки отмечали приход весны и уход зимы. Это были не только праздничные костры и горящие колёса — древние символы жизни и её дарительницы, солнца. Одной из таких игр было торжественное «встречание весны», которое ещё и сегодня можно увидеть в соседнем Франкенберге. Другой была существовавшая прежде в Берлебурге состязательная беговая игра на праздник Пятидесятницы. Кто окажется быстрее — Весна или Зима? Кто одержит победу? Всё говорит в пользу весны!

«Мир становится прекраснее с каждым днём.
Никто не знает, что ещё может расцвести.
Цветению нет конца.»

И люди не хотят оставаться в стороне. Они бегут наперегонки! Зима отступает, весна приходит. В этом и заключается глубокий смысл этой игры.

От весны до свадьбы — всего один шаг. Проводником здесь становится Франциска Шеффер, дочь покойного берлебургского бургомистра Иоганна Даниэля Шеффера. В 1780 году она писала своему брату во Франкфурт, что пастор и инспектор Берлебурга Эрен Антон Людвиг Гейн за совершение многочисленных венчаний «заработал немало талеров и носовых платков». Замечание, которое прежде почти не привлекало внимания, теперь кажется по-настоящему загадочным. Что означает это странное соседство — венчание и носовой платок? Можно было бы ещё понять, если бы невеста подарила Эрену Гейну платок для того, чтобы вытирать горячие слёзы счастья. Такое объяснение выглядело бы вполне естественным: какая же свадьба обходится без слёз! Но здесь всё наоборот. Платок получает не невеста, а священник.

Как это понимать? Неужели пастор Эрен Антон Гейн постоянно страдал насморком, так что молодожёны считали нужным вместе с оплатой вручать ему ещё и носовой платок? Или существовало какое-то местное предание, смысл которого теперь утрачен? Вместо бесплодных догадок мы прежде всего обратили внимание на сообщение покойного профессора Вильгельма Кольбе о старинных обычаях соседнего Гессена: «Как только молодые входят в церковь, невеста кладёт на алтарь сложенный платок как дар священнику и церковному служителю.» Этот обычай существовал как у протестантов, так и у католиков. Разница состояла лишь в том, что у одних приносили в дар белый платок, а у других — цветной. Это наблюдение значительно повышает значение нашего вопроса. По-видимому, алтарный платок является своего рода родственником загадочного берлебургского свадебного носового платка. Однако что именно означали оба этих обычая, до сих пор остаётся неясным. Кто сможет разгадать эту загадку?

Мы уже упоминали покойного епископа Гессенской евангелическо-лютеранской церкви Вильгельма Кольбе. Исходя из своих глубоких знаний древнегерманской культуры, он указал на то, что, подобно древним семитам, а также некоторым индоевропейским народам и жителям Гессена, ещё в начале XIX века в деревнях на реке Швальм невеста во время свадебного шествия покрывала голову большим платком. Лишь после совершения обряда венчания она снимала это покрывало и возлагала его на алтарь как символ начавшегося брака. Не скрывается ли здесь древняя связь? Не является ли старинный гессенский свадебный покров предком носового платка? Кольбе отвечает на этот вопрос утвердительно, указывая на то, что в древнейшие времена Церковь запрещала невесте входить в храм с непокрытой головой. И тогда наше берлебургское свадебное полотенце действительно приобретает вполне понятный смысл. Когда-то и гессенская, а значит и виттгенштайнская, невеста с распущенными длинными волосами, покрытыми свадебным покрывалом, вступала в «махаль» — собрание родственников жениха и невесты, происходившее на древнем месте народного суда, — чтобы затем уже вместе, как супруги, покинуть это собрание. Это было когда-то. Те времена давно миновали.

Невеста, свадебное покрывало и фата постепенно изменились до неузнаваемости. Лишь в отдельных местах, главным образом в католических деревнях, невеста ещё появляется с распущенными волосами. В Берлебурге же около 1780 года от древнего покрывала сохранилось лишь его уменьшённое подобие — обычный носовой платок. Но и этот скромный остаток давно исчез — к немалому огорчению местных пасторов. А ведь это был красивый обычай, когда каждая свадьба приносила в церковь такой платок. Даже если пастор и страдал насморком, этот подарок всё равно напоминал ему о милой дарительнице и озарял свадебную церемонию особым праздничным светом. Разве не так же и в малом проявляется память о великом?

Однако всякому явлению приходит конец. Если Церковь сама допустила превращение древнего свадебного покрывала в носовой платок, то священнику не следует сетовать, что со временем исчез и этот последний остаток — простите за невольную игру слов — буквально «ускользнул из его рук». Всему отпущено своё время. Исчез и берлебургский обычай приносить свадебный платок в дар, о котором мы знаем благодаря достойной Франциске Шеффер, впоследствии супруге имперского генерал-майора Доминикуса фон Лютцова.

Мы убедились, что Церковь вновь восприняла древний обычай, хотя и в изменённом виде. Даже не видя больше ни одного такого свадебного платка, берлебургский пастор всё же долго провожает взглядом молодожёнов, покидающих церковь. И в этом тоже есть своё очарование. Трудно представить зрелище прекраснее, чем молодая пара, сопровождаемая любовью и благословением, вступающая в украшении юности в утро новой жизни. Автор этих строк никогда не упускает случая после совершения венчания постоять на церковной паперти и ещё раз посмотреть вслед свадебному шествию.

Но нередко эта трогательная картина неожиданно получает забавное продолжение. Едва свадебная процессия выходит за церковные ворота, как движение внезапно останавливается. Двое маленьких мальчишек перегораживают дорогу натянутой верёвкой, и шествие не может двигаться дальше, пока жених не достанет кошелёк и не «выкупит» право продолжить путь своим пожертвованием. Иногда это препятствие возникает даже несколько раз подряд, причём никто не выражает недовольства. Ведь это старая детская игра. Да и сами супруги совсем недавно были детьми. Разве не собственное детство смотрит теперь на них большими детскими глазами? Разве не в самом Гессене свадебную повозку до сих пор иногда перегораживают цепью? Во всяком случае, этот обычай задерживать возвращение молодых домой чрезвычайно любопытен. Его широкое распространение позволяет предположить очень древнее происхождение и глубокий смысл.

И учёные полагают, что этот смысл им удалось раскрыть. Если их объяснение верно, то верёвка и цепь символизируют не что иное, как нити судьбы, которые могут принести молодожёнам несчастье. Довольно мрачное толкование! Однако в его пользу говорит то, что и сегодня едва ли найдётся свадебная пара, которая отказалась бы от такого символического выкупа. Кто осмелится бросить вызов судьбе? Если это объяснение действительно справедливо, а авторитет исследователей позволяет ему доверять, то возникает весьма примечательная картина. Внутри церкви служитель Божий благословляет новобрачных. А снаружи, на церковной площади, словно оживают древние языческие жрецы — теперь уже в облике светловолосых и голубоглазых детей.

В храме пастор произносит слова псалма: «Господь сохранит тебя от всякого зла; Господь будет хранителем души твоей. Господь — тень твоя по правую руку твою; днём солнце не поразит тебя, ни луна ночью». А снаружи разыгрывается своеобразное представление о судьбе — конечно, уже далеко не древняя трагедия рока, но всё же её слабый отголосок. Насколько древен этот обычай? Во всяком случае, он старше церковного благословения брака. Задолго до того, как священник стал простирать руки над новобрачными, молодые древние германцы уже совершали этот мифологический обряд. И Церковь терпела его, подобно тому как терпят небольшой ручеёк под сенью великой Церкви. И почему бы нет? В этом детском воспроизведении древнегерманских верований скрыт глубокий и прекрасный смысл. Без единого слова этот обычай говорит молодым супругам: «Нет таких цепей и нет таких уз, которые не смогла бы разорвать самоотверженная любовь». Поэтому этот обычай может жить и дальше — ещё тысячу лет. Почему бы и нет? Таковы некоторые свадебные обычаи нашего края, в которых ещё ощущается дыхание древней мифологии.

Мы могли бы рассказать и о других. Кто знает, быть может, обычай разбивать глиняную посуду на свадебном пире или на предсвадебном празднике (Weinkauf), после того как молодожёнов впервые «сводят с кафедры» (то есть после церковного благословения), также восходит к глубокой мифологической древности. Некоторые исследователи, среди них уже не раз упоминавшийся Кольбе, полагают, что разбиваемые сосуды первоначально были жертвенной утварью — священными предметами, которые после исполнения своего назначения при приготовлении жертвенной трапезы уже не могли использоваться в иных целях и потому разбивались. Это возможно, хотя и не слишком вероятно. Скорее можно сказать, что обычай действительно имеет религиозное происхождение, но совсем не обязательно именно такое.

Есть более привлекательное объяснение, и неудивительно, что люди с тонкой душой охотно предпочли бы его этому довольно суровому толкованию. Но и в этом громком звоне разбиваемой посуды можно увидеть нечто доброе. Подобно тому как счастье и стекло, жизнь и здоровье, а также супружество могут разбиться, словно глиняный сосуд, так лишь любовь, умеющая жертвовать собой, придаёт жизни настоящую ценность. Без неё сама жизнь — лишь пустой, звенящий черепок. Именно об этом и о многом другом говорят человеку осколки разбитой посуды, если только он умеет их понимать. А поскольку умение различать среди шумного и беспорядочного многоголосия человеческой жизни то, что действительно достойно внимания, является искусством полезным и благотворным, мы пока оставим обычай разбивания посуды без окончательного объяснения.

Зато попытаемся разобраться, что означает само слово Weinkauf. Для этого нам придётся обратиться к тем временам, когда невесту не похищали, а покупали. Со словом Wein («вино») этот обычай первоначально не имел совершенно никакой связи. Как замечает Кольбе, «Здесь скрывается древнее слово wini (wine), с кратким „i“, которое в древне- и средневерхненемецком языке означало возлюбленного, любимую, супруга или супругу.» Следовательно, Weinkauf первоначально означал «покупку невесты». Тем самым само слово вместе со всей сопровождающей его обрядностью уходит в глубочайшую древность. Подобно тому как давно исчезло похищение невесты, так и древний брачный выкуп давно уступил место другим обычаям. Теперь уже не жених приносит выкуп, а невеста приносит приданое. Является ли это прогрессом — предоставим судить другим.

«Кто обрёл добродетельную жену, тот нашёл драгоценнейшую жемчужину», — говорит мудрый Соломон. Древние германцы, по-видимому, разделяли это убеждение и подтверждали его брачным выкупом — своеобразным языком символов, дошедшим до наших дней и, несмотря на внешнюю реалистичность, свидетельствующим о гораздо более высоком идеализме и уважении к женщине, чем современная погоня за богатым приданым. В конечном счёте обычай брачного выкупа содержит серьёзное наставление, обращённое к мужу: «Сделай себя достойным своей жены; заслужи право обладать ею».

Говоря о черепках разбитой посуды, мы невольно коснулись и смерти. По-видимому, древних германцев мысль о смерти не ужасала так, как это часто происходит с образованным человеком Нового времени. Когда говорят о «верном Иоганне» (Treuer Hain) как о поэтическом обозначении смерти, возникшем в XVIII веке, то это название, по существу, рождено тем же мировоззрением, которым жили наши предки. Для них смерть была лишь переходом в лес, где листья колышутся от шествия душ, где духи приветствуют живых, выходя из журчащих источников. Ничто не было так далеко от их представлений, как мысль, будто со смертью всё заканчивается. Поэтому они вовсе не считали напрасным оставлять пищу многочисленным духам, населявшим, по их представлениям, источники, горы и леса, и потому клали в могилу плоды и зёрна. Согласно прекрасному преданию, именно поэтому Вальтер фон дер Фогельвейде завещал, чтобы четыре угла его надгробного камня под липой в Люцерновом садике (Lusamgärtchen) в Вюрцбурге ежедневно наполняли свежей пшеницей для кормления птиц. Это больше, чем просто красивое поэтическое предание. Это память о древнейших жертвоприношениях из хлебных зёрен. А легенда далее рассказывает, что настоятель Ноймюнстерского монастыря впоследствии распорядился раздавать предназначавшуюся для птиц пшеницу духовенству, и это уже скорее историческое свидетельство, чем вымысел.

Поэтому хлебное приношение в ходе культурного развития естественным образом превратилось в хлебные и мучные поминальные дары. Родственники усопшего вкушали их от имени умерших духов в уверенности, что те также участвуют в этой трапезе. Сначала такие поминальные угощения устраивались прямо на могилах, вместе с другими блюдами и напитками; позднее, когда Церковь стала бороться с этим обычаем, они были перенесены на поминальные трапезы в доме.

Особенно примечательно, что сохранились не только древняя форма этих хлебов, но даже их названия, связанные с человеческим телом. Почему жители Ашшаффенбурга и сегодня едят «Dürrbeinchen» («сухие косточки»)? Почему в Энгадине существует печенье «Totenbeinli» («косточки мёртвых»)? Почему жители Виттгенштайна называют одно из своих печений «Bubenschenkeln» («мальчишеские голени»)? Почему штоллен имеет форму голени и носит такое название?

Почему всё это так? Мы не знаем другого объяснения, кроме того, что древние связывали продолжение существования души после смерти с сохранностью костного скелета. Поэтому в могилах иногда находят деревянные заменители костей; отсюда происходят «сухие косточки», «косточки мёртвых» и, вероятно, также виттгенштайнские «мальчишеские голени», которыми и теперь угощают на поминках. Да, получается, что, вкушая это печенье, мы и сегодня едим древнейший поминальный хлеб. Само слово Schenkel («голень») указывает на это происхождение, тогда как buben — лишь изменённая форма старого слова baben, означавшего «печенье». Мы вовсе не опасаемся, что такое объяснение испортит кому-либо вкус этого рассыпчатого лакомства. Если древние, вкушая его, вспоминали кости умершего, то мы вспоминаем Того, Кто сказал: «Я есмь хлеб жизни».

Ещё одну языческую реликвию Кольбе усматривает в обычаях деревни Эльзофф. Согласно грамоте 1184 года, сохранившейся в архиве Гессенского исторического общества Великого герцогства Гессен, священник Эльзоффа имел право после смерти каждого местного крестьянина требовать «лучший скот» (das beste Haupt), то есть самое ценное животное из наследства умершего. По этому поводу Кольбе замечает: «В Дании ещё в XVI столетии священник получал в качестве вознаграждения за отпевание корову, которую вели перед погребальной процессией вокруг церкви. Более того, в некоторых местностях овдовевшая крестьянка являлась на заупокойное богослужение, облачившись в коровью шкуру с рогами.» Из этого Кольбе делает вывод, что как в Эльзоффе, так и в Дании первоначально существовало языческое жертвоприношение умершим, которое позднее было перенесено на Церковь. Однако следует заметить, что обязанность отдавать «лучший скот» при смерти владельца долгое время вообще являлась распространённой феодальной повинностью по отношению к своему господину. Поэтому остаётся открытым вопрос, с какого времени возник этот обычай. Вполне возможно, что право на получение «лучшего скота» постепенно переходило из одних рук в другие и в конце концов оказалось у светского сеньора.

Что же касается самих умерших, то древние германцы верили, что души усопших находят своё пристанище в источниках, горах и деревьях. Исключение составляли лишь души тех, кто при жизни творил зло. Считалось, что они становятся призраками, скитаются по земле и, будучи прикованы к местам своих преступлений, пугают людей. Даже вера в так называемого «Gevattertie», призрачное существо, известное и в Виттгенштайне, имеет нравственный смысл. Так, некий мельник, который во время судебного разбирательства графства в 1606 году дал ложную клятву, по народному поверью, и сегодня является путникам в долине Зоннерте неподалёку от своего прежнего жилища.

А затем автор приводит ещё одно местное предание — о «передвигателе межевых камней из Берлебурга».

Когда на долину спускаются сумерки,
Внезапно появляется внизу
Сгорбленный крестьянин,
Погружённый в скорбь, страх и печаль.

Волосы его стоят дыбом, спутанные и всклокоченные,
Глаз его смотрит неподвижно и дико.
Робкими шагами он бредёт
До самой межевой изгороди поля.

Он идёт то в гору, то под гору,
Тяжело дышит, стонет и плачет,
Медленными, дрожащими шагами
По каменистым лесным тропам.

Когда-то он передвинул межевой камень,
Захватил соседское поле,
Лукавством и ложью
Присвоил себе чужую землю.

Теперь он должен тащить этот камень.
«Куда мне его положить? Где оставить?» —
Снова и снова взывает он,
Но тяжесть всё сильнее пригибает его к земле.

Так без конца он жалуется и стенает,
Пока лес не произнесёт в ответ:
«Откуда ты его взял,
Туда и верни!»

И сегодня это предание продолжает жить в народной памяти, хотя рассказывают его уже не стихами, а простой разговорной речью, да и в более грубоватой форме. Старые жители Берлебурга уверяли, что именно там, где лес Лангевальд подходит к долине ручья, им доводилось видеть этого призрака.

Ещё одним проявлением древнегерманской веры в душу является представление о её продолжении в облике животных. Кто не знает старинного суеверия, что заяц или ворона, встреченные ранним утром, сулят несчастье? Именно древняя вера даёт ключ к пониманию этого страха, который был знаком и жителям Виттгенштайна. Предки видели в этих животных души людей, при жизни настроенных враждебно. Поэтому встреча с зайцем или вороной на заре считалась дурным предзнаменованием. Такое приветствие не обещало ничего хорошего — оно заставляло ждать беды.

Мы уже говорили о старинных свадебных и погребальных обрядах, а также о поверьях, связанных с душами умерших. Однако человеческая жизнь начинается с рождения, и именно оно ещё не стало предметом нашего рассказа. Поэтому теперь мы перенесёмся в виттгенштайнскую детскую. Перед нами молодая мать, с любовью смотрящая на своего младенца, словно это самое прекрасное создание на свете. Рядом сидит пожилая родственница, пришедшая навестить её. Мать показывает ей ребёнка, ожидая слов восхищения. Но происходит совсем другое. Старая женщина говорит: — «Фу, какой же это безобразный ребёнок!» И при этом слегка дует младенцу в лицо. Молодая мать поражена. Неужели её ребёнок и вправду так некрасив? Слёзы уже готовы выступить у неё на глазах. Но до этого не доходит. Старая женщина спешит её успокоить: — «Это вовсе не всерьёз. Так и должно быть!» А затем бабушка объясняет: — «Разве ты никогда раньше этого не слышала? Разве она не осенила ребёнка крестным знамением?» Эта история действительно произошла — примерно шестьдесят лет назад в одной из деревень близ Берлебурга. Но подобное повторялось многие сотни и даже тысячи раз как в языческие времена, так и позднее, уже в христианскую эпоху.

Кто знает, не случается ли это и сегодня? Зловещую противоположность этому обычаю можно увидеть в материалах процессов над ведьмами в Бергхаузене 1613 года. Там обвиняемой Ангеле ставилось в вину, что она сказала ребёнку: «Жаль, что ты такой красивый!» В основе обоих случаев лежит одно и то же представление — то самое, которое заставляет нас «не сглазить» удачу, когда о ней говорят вслух; то самое, которое нашло отражение в древнем выражении «зависть богов». То, что для нас является болезнетворными микробами, для древних было злыми эльфами и духами, лесными женщинами и горными ведьмами. Как легко было неосторожной похвалой призвать этих недобрых существ и вызвать их зависть! Гораздо безопаснее было поступить наоборот — внешне принизить достоинства человека, чтобы отвлечь внимание опасных сил. Это весьма тонкая и дальновидная жизненная мудрость, которой, кажется, могли бы поучиться даже самые знаменитые дипломаты.

Наше путешествие в мир душ языческого прошлого оказалось небесплодным. Во множестве народных обычаев и древних традиций перед нами вновь возникло это давно исчезнувшее царство теней. Но то, чего мы ещё не коснулись, — столь же обширно и загадочно. Это необъятный мир колдовства, который и сегодня существует почти так же, как существовал тысячи лет назад. Несмотря на Рим, Виттенберг и Женеву, несмотря на пиетизм, рационализм и религиозное равнодушие, древняя языческая вера в магию продолжает жить в душе народа — настолько глубоко, что многие крестьяне и жители городков Виттгенштайнской земли боялись колдовской силы отдельных мужчин и женщин, а для отражения злых чар обращались к другим чародеям, веря, что болезни людей и скота происходят от наведённой порчи и что их можно исцелить посредством заговоров. Одним из важнейших, хотя и не единственным источником подобных представлений была древняя вера в одушевлённую природу — та самая религиозная поэзия природы, которая видела в громе рыжебородого бога Донара, в небе — всадника Водана, а в горах — великанов. Эта же вера породила представление о ведьмах, вызывающих град и бурю.

Несомненно, вера в колдовство имела весьма глубокие корни в древнем языческом мировоззрении. Наряду с этим в представлениях о магии проявлялась и древнегерманская вера в души умерших. Древние германцы не только считали, что душа продолжает существовать после смерти, но и верили, что каждый после кончины занимает место, соответствующее его земному положению. Души павших воинов составляли свиту Водана, души слуг следовали за Донаром, женщины и дети находились при богине Фригге, а души мудрых людей и колдунов становились духами бури или ведьмами, обитающими на вершинах деревьев над лесами, откуда поднимаются туманы. Оттуда они якобы насылали на людей град, непогоду, бедствия и несчастья.

Так постепенно слились воедино два представления — вера в духов природных стихий и вера в души умерших. Поэтому образ ведьмы уже по самой своей природе воспринимался как одновременно близкий человеку и в то же время зловещий. Согласно древним представлениям, эти духи могли принимать облик животных и людей, отчего ведьмы казались ещё более таинственными и пугающими. Кто мог чувствовать себя в безопасности перед лицом столь загадочных и непостижимых существ? Всё необъяснимое, всё дурное и таинственное приписывалось ведьмам, которые, как полагали, действовали то в человеческом облике, то в образе животных. Однако в ту эпоху вера в ведьм ещё не связывалась с тем чудовищным, дьявольским обликом, который она приобрела позднее. Она ещё не была загнана церковью из света дня в мрачные подвалы тайного суеверия. В конечном счёте древние чародеи считались служителями Высшего Божества, а их деяния не были лишены духовного содержания.

Разве не своеобразный идеализм проявляется в древнегерманском убеждении, что маг способен совершать великие дела благодаря обладанию священным словом Водана? Конечно, этот идеализм, эта вера во всемогущество слова, имеет ещё весьма незрелый характер. Но для германцев той далёкой эпохи, находившихся, образно говоря, в «детском возрасте» своего духовного развития, это была единственно возможная форма выражения идеалистического мировоззрения. Более того, она словно предвосхищала будущее время, когда человек силой разумной мысли будет совершать такие дела, которые древним казались бы настоящим волшебством.

До этой эпохи жители Виттгенштайна были ещё очень далеки. Они жили в зелёном полумраке лесов, который и был для них их собственным небесным царством. Всё, что видел человеческий глаз, представлялось им одушевлённым. Небо и земля, Бог, человек и животные, всё существующее и живое составляло для них неразрывное единство. Высший Бог, как они верили, шествовал по земле; чародеи были причастны к Его силе; душу представляли почти телесными; животные воплощали божественные силы и потому считались священными.

Погружённые в это глубокое мистическое единство с окружающим миром, древние жители Виттгенштайна могли бы вести по-детски счастливую жизнь, если бы уже тогда её не омрачал постоянный страх перед ведьмами и колдунами, тяжёлым кошмаром нависавший над их существованием.